Матерьял мастеру мера

        Будь ты хоть семи пядей во лбу, а коли лес плох, дак и мастеру — "ох". У нас с худым лесом не возжались. В Кижах рубленый собор стоит — брёвна двадцатиметровы покладены, есть и того поболе. Не гниют, не шают. Нонь собор подымали и правили. Хотели худое бревно отпилить, хорошее поставить. То "худое" бревно пила не брала — кипятком обваривали, чтоб смягчело.

        Наши заонежана знали, где лес рубить. Толвуйские возили брёвна гужом из Пегремы и Лижмозера. Плавили озером из Кодачей. Кижана из Липовиц брёвна добывали.

        Беканин-старичищще инный раз хозяину скажет:
        — Сам гляди-доглядывай, какой лес возят. Тебе в доме жить!
        Мастер Фёдор Тимофеев из деревни Зиновьевской сына своего пошлёт помочь сосенки обметить:
        — Быват, не ввернулось бы проклято дерево!

        Тогда верили: есть в бору такие деревья, которым уж надо человека сгубить. Не закрестив, не положат в стену-посомку никакой пласти... А Павел Петров Власов — этот славутник был настоящий. На подъём лёгкий. Коли взялся дом рубить — за дело болеет чище хозяина. Заполошится:
        — Без меня не затевайте ничего, в лес не ездите! Матерьял мастеру мера!

        Петрович по лесу пойдёт — молча. Только, знаешь, топориком постукивает, затёсы делает. Смотрит в оба: где под каблуком вода — там лес малтежный, слабый. Кора светлая, древесина рыхлая. Власов, и на деревину не глянув, знает: такой лес самый ненадёжный. Он только наклонится, голубики горстью прихватит — да и дальше.

        Лучше уж карганник взять, что растёт вперемежку с ёлкой на берегах сухих болот — в сограх. Тут же копают еловые копани, кокоры для куриц — крюков, на которых лежит колода, — поток. В поток упираются концы тесин кровли. Верхние прижаты шеломом-охлупнем.

        Зато боровой лес мастеру — сердечная радость. Зовут его у нас кондовым, рудовым. Сердцевина желтая, широкая, твёрдая. Оболочка — заболонь, луб, пинда — всего в палец толщиной. Сырости рудовое бревно не боится — не держит её, не принимает. Смолы много. Крепкий лес, тяжелый. Растёт на высоких местах — на камнях да скалах. Живёт сто лет и больше — сто пятьдесят. Вот из какого леса в Кижах-то строили! Черницы, брусницы в рудовом лесу множество, да Власов на ягоду и не глянет: дерева оглаживает да метит.

        Рубили обязательно в феврале. Дерево спит. Вся лишняя вода в землю ушла, чтобы не ознобилась плоть. Сонное дерево везли санным путём, с большим береженьем.

        А сосну на оконные вставки да дверную обсадку-коробку — на косяки, пороги — загодя запасали. Брёвна на коротыши перерубали, клиньями раскалывали на три тесины, серёдку выбрасывали. Слаба! Боковины в одеяла укутывали. Три года томили, чтоб медленно усыхала древесная плоть, держали втемнях. Зато — погляди на подоконья, косяки, колоды порожные в старых домах: как литые.

        Возы крутят — Власов опять тут. Охает и приголашивает, как горькая вдова:

        — Ой, не углядел, кокору закомелистую везут! Экой колокол — это сколько же стёсывать!

        Не то смеётся, не то и вправду кается:
        — Столяры да плотники у бога грешники: много лесу перевели!
        А што? И немало. На один сруб хорошего дома сто семьдесят пять брёвен брали.

[26]